Неточные совпадения
И там же надписью печальной
Отца и
матери, в слезах,
Почтил он прах патриархальный…
Увы! на жизненных браздах
Мгновенной жатвой поколенья,
По тайной воле провиденья,
Восходят, зреют и падут;
Другие им вослед идут…
Так наше ветреное племя
Растет, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит.
Придет,
придет и наше время,
И наши внуки в добрый час
Из мира вытеснят и нас!
Уже начинал было он полнеть и
приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «
Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
Губернаторша, как
мать семейства, как первая в городе дама, наконец как дама, не подозревавшая ничего подобного, была совершенно оскорблена подобными историями и
пришла в негодование, во всех отношениях справедливое.
Вот наконец мы
пришли; смотрим: вокруг хаты, которой двери и ставни заперты изнутри, стоит толпа. Офицеры и казаки толкуют горячо между собою: женщины воют, приговаривая и причитывая. Среди их бросилось мне в глаза значительное лицо старухи, выражавшее безумное отчаяние. Она сидела на толстом бревне, облокотясь на свои колени и поддерживая голову руками: то была
мать убийцы. Ее губы по временам шевелились: молитву они шептали или проклятие?
Не мучайся о ней; яее успокою; но и ты ее не замучай, —
приди хоть раз; вспомни, что она
мать!
Дуня увидела наконец, что трудно лгать и выдумывать, и
пришла к окончательному заключению, что лучше уж совершенно молчать об известных пунктах; но все более и более становилось ясно до очевидности, что бедная
мать подозревает что-то ужасное.
И когда она являлась на работах,
приходя к Раскольникову, или встречалась с партией арестантов, идущих на работы, — все снимали шапки, все кланялись: «Матушка, Софья Семеновна,
мать ты наша, нежная, болезная!» — говорили эти грубые клейменые каторжные этому маленькому и худенькому созданию.
Матери я про этоничего не расскажу, но буду говорить о тебе беспрерывно и скажу от твоего имени, что ты
придешь очень скоро.
Последнее обстоятельство было уж слишком необъяснимо и сильно беспокоило Дуню; ей
приходила мысль, что
мать, пожалуй, предчувствует что-нибудь ужасное в судьбе сына и боится расспрашивать, чтобы не узнать чего-нибудь еще ужаснее.
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в то же время мысль не
приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил
мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
— Ничего, ничего! — кричал он
матери и сестре, — это обморок, это дрянь! Сейчас только доктор сказал, что ему гораздо лучше, что он совершенно здоров! Воды! Ну, вот уж он и
приходит в себя, ну, вот и очнулся!..
Собралась к тебе; Авдотья Романовна стала удерживать; слушать ничего не хочет: «Если он, говорит, болен, если у него ум мешается, кто же ему поможет, как не
мать?»
Пришли мы сюда все, потому не бросать же нам ее одну.
— Вот еще что выдумал! — говорила
мать, обнимавшая между тем младшего. — И
придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!
— Пусть хранит вас… Божья
Матерь… Не забывайте, сынки,
мать вашу…
пришлите хоть весточку о себе… — Далее она не могла говорить.
— Панночка видала тебя с городского валу вместе с запорожцами. Она сказала мне: «Ступай скажи рыцарю: если он помнит меня, чтобы
пришел ко мне; а не помнит — чтобы дал тебе кусок хлеба для старухи, моей
матери, потому что я не хочу видеть, как при мне умрет
мать. Пусть лучше я прежде, а она после меня. Проси и хватай его за колени и ноги. У него также есть старая
мать, — чтоб ради ее дал хлеба!»
— Ступай, откуда
пришел, — прибавил он, — и
приходи опять с переводом, вместо одной, двух глав, а
матери выучи роль из французской комедии, что она задала: без этого не показывайся!
Ребенок слушал ее, открывая и закрывая глаза, пока, наконец, сон не сморит его совсем.
Приходила нянька и, взяв его с коленей
матери, уносила сонного, с повисшей через ее плечо головой, в постель.
Мать поплачет, поплачет, потом сядет за фортепьяно и забудется за Герцом: слезы каплют одна за другой на клавиши. Но вот
приходит Андрюша или его приведут; он начнет рассказывать так бойко, так живо, что рассмешит и ее, притом он такой понятливый! Скоро он стал читать «Телемака», как она сама, и играть с ней в четыре руки.
Сердце дрогнет у него. Он печальный
приходит к
матери. Та знает отчего и начинает золотить пилюлю, втайне вздыхая сама о разлуке с ним на целую неделю.
Как в ноги губернаторше
Я пала, как заплакала,
Как стала говорить,
Сказалась усталь долгая,
Истома непомерная,
Упередилось времечко —
Пришла моя пора!
Спасибо губернаторше,
Елене Александровне,
Я столько благодарна ей,
Как
матери родной!
Сама крестила мальчика
И имя Лиодорушка —
Младенцу избрала…
—
Пришел я из Песочного…
Молюсь за Дему бедного,
За все страдное русское
Крестьянство я молюсь!
Еще молюсь (не образу
Теперь Савелий кланялся),
Чтоб сердце гневной
материСмягчил Господь… Прости...
Я не мог
прийти в себя от мысли, что вместо ожидаемого рисунка при всех прочтут мои никуда не годные стихи и слова: как родную
мать, которые ясно докажут, что я никогда не любил и забыл ее.
После этого, как, бывало,
придешь на верх и станешь перед иконами, в своем ваточном халатце, какое чудесное чувство испытываешь, говоря: «Спаси, господи, папеньку и маменьку». Повторяя молитвы, которые в первый раз лепетали детские уста мои за любимой
матерью, любовь к ней и любовь к богу как-то странно сливались в одно чувство.
О
матери Сережа не думал весь вечер, но, уложившись в постель, он вдруг вспомнил о ней и помолился своими словами о том, чтобы
мать его завтра, к его рожденью, перестала скрываться и
пришла к нему.
— Мама! Она часто ходит ко мне, и когда
придет… — начал было он, но остановился, заметив, что няня шопотом что — то сказала
матери и что на лице
матери выразились испуг и что-то похожее на стыд, что так не шло к
матери.
После вальса Кити подошла к
матери и едва успела сказать несколько слов с Нордстон, как Вронский уже
пришел за ней для первой кадрили.
В последнее время
мать, поссорившись с ним за его связь и отъезд из Москвы, перестала
присылать ему деньги.
Она, счастливая, довольная после разговора с дочерью,
пришла к князю проститься по обыкновению, и хотя она не намерена была говорить ему о предложении Левина и отказе Кити, но намекнула мужу на то, что ей кажется дело с Вронским совсем конченным, что оно решится, как только приедет его
мать. И тут-то, на эти слова, князь вдруг вспылил и начал выкрикивать неприличные слова.
Больная, как увидела
мать, и говорит: «Ну, вот, хорошо, что
пришла… посмотри-ка на нас, мы друг друга любим, мы друг другу слово дали».
Отец с
матерью все становились беднее и беднее, и
пришло им под конец так плохо, что нечем стало и детей кормить.
«А вот и матка!» — Дед указал мне веничком, и я увидал длинную пчелу с короткими крылышками. Она проползла с другими и скрылась. Потом дед снял с меня сетку и пошел в избушку. Там он дал мне большой кусок меду, я съел его и обмазал себе щеки и руки. Когда я
пришел домой,
мать сказала...
Приходит дурень
Домой, сам плачет,
На голос воет,
Матери скажет.
Пришла мать и строго приказала Климу...
Все сказанное
матерью ничем не задело его, как будто он сидел у окна, а за окном сеялся мелкий дождь.
Придя к себе, он вскрыл конверт, надписанный крупным почерком Марины, в конверте оказалось письмо не от нее, а от Нехаевой. На толстой синеватой бумаге, украшенной необыкновенным цветком, она писала, что ее здоровье поправляется и что, может быть, к средине лета она приедет в Россию.
«Как это раньше не
пришло мне в голову? С
матерью повидаюсь».
А в городе все знакомые тревожно засуетились, заговорили о политике и, относясь к Самгину с любопытством, утомлявшим его, в то же время говорили, что обыски и аресты — чистейшая выдумка жандармов, пожелавших обратить на себя внимание высшего начальства. Раздражал Дронов назойливыми расспросами, одолевал Иноков внезапными визитами, он
приходил почти ежедневно и вел себя без церемонии, как в трактире. Все это заставило Самгина уехать в Москву, не дожидаясь возвращения
матери и Варавки.
Вступительный экзамен в гимназию Дронов сдал блестяще, Клим — не выдержал. Это настолько сильно задело его, что,
придя домой, он ткнулся головой в колена
матери и зарыдал.
Мать ласково успокаивала его, сказала много милых слов и даже похвалила...
Было что-то тревожное в том, что она иногда
приходит в комнату
матери и они сидят там, тихо разговаривая.
Клим понял, что Варавка не хочет говорить при нем, нашел это неделикатным, вопросительно взглянул на
мать, но не встретил ее глаз, она смотрела, как Варавка, усталый, встрепанный, сердито поглощает ветчину.
Пришел Ржига, за ним — адвокат, почти до полуночи они и
мать прекрасно играли, музыка опьянила Клима умилением, еще не испытанным, настроила его так лирически, что когда, прощаясь с
матерью, он поцеловал руку ее, то, повинуясь силе какого-то нового чувства к ней, прошептал...
— Оставь, кажется, кто-то
пришел, — услышал он сухой шепот
матери; чьи-то ноги тяжело шаркнули по полу, брякнула знакомым звуком медная дверца кафельной печки, и снова установилась тишина, подстрекая вслушаться в нее. Шепот
матери удивил Клима, она никому не говорила ты, кроме отца, а отец вчера уехал на лесопильный завод. Мальчик осторожно подвинулся к дверям столовой, навстречу ему вздохнули тихие, усталые слова...
Когда он
пришел домой,
мать встретила его тревожным восклицанием...
В гостиницу
пришли обедать Кармена, Абелло, адъютант губернатора и много других. Абелло, от имени своей
матери, изъявил сожаление, что она, по незнанию никакого другого языка, кроме испанского, не могла принять нас как следует. Он сказал, что она ожидает нас опять, просит считать ее дом своим и т. д.
— Видишь, какой ты! Только отец мой сам не промах. Увидишь, когда он не женится на твоей
матери, — проговорила, лукаво усмехнувшись, Оксана. — Однако ж дивчата не
приходят… Что б это значило? Давно уже пора колядовать. Мне становится скучно.
«Куда это зашел дед?» — думали мы, дожидаясь часа три. Уже с хутора давно
пришла мать и принесла горшок горячих галушек. Нет да и нет деда! Стали опять вечерять сами. После вечера вымыла
мать горшок и искала глазами, куда бы вылить помои, потому что вокруг все были гряды, как видит, идет, прямо к ней навстречу кухва. На небе было-таки темненько. Верно, кто-нибудь из хлопцев, шаля, спрятался сзади и подталкивает ее.
— Дочь, Христа ради! и свирепые волченята не станут рвать свою
мать, дочь, хотя взгляни на преступного отца своего! — Она не слушает и идет. — Дочь, ради несчастной
матери!.. — Она остановилась. —
Приди принять последнее мое слово!
Услужливые старухи отправили ее было уже туда, куда и Петро потащился; но приехавший из Киева козак рассказал, что видел в лавре монахиню, всю высохшую, как скелет, и беспрестанно молящуюся, в которой земляки по всем приметам узнали Пидорку; что будто еще никто не слыхал от нее ни одного слова; что
пришла она пешком и принесла оклад к иконе Божьей
Матери, исцвеченный такими яркими камнями, что все зажмуривались, на него глядя.
К кому ж он
придет, коль вас вместе, отца с
матерью, не найдет?
Я вас просто прошу пойти к Lise, разузнать у ней все, как вы только один умеете это сделать, и
прийти рассказать мне, — мне,
матери, потому что, вы понимаете, я умру, я просто умру, если все это будет продолжаться, или убегу из дома.
— Может быть, и напьется.
Придем мы с вами только вдвоем, вот и довольно, чтоб посидеть с ними часок, с
матерью и с Ниночкой, а если все
придем разом, то им опять все напомним, — посоветовал Алеша.
— Слушай, я разбойника Митьку хотел сегодня было засадить, да и теперь еще не знаю, как решу. Конечно, в теперешнее модное время принято отцов да
матерей за предрассудок считать, но ведь по законам-то, кажется, и в наше время не позволено стариков отцов за волосы таскать, да по роже каблуками на полу бить, в их собственном доме, да похваляться
прийти и совсем убить — все при свидетелях-с. Я бы, если бы захотел, скрючил его и мог бы за вчерашнее сейчас засадить.